Мир вокруг был серым и грязным. Весна просыпаясь, ворочалась на измятых несвежих простынях талого снега и совершенно не хотела открывать глаза. Грязный снег, вокзал, машины, люди, грязное низкое небо и серый набухший от воды снег в воздухе холодными тяжелыми шлепками падал на землю и тут же смешивался с бурым мерзким месивом под ногами.

8 Марта странный праздник. Праздник ожидания, надежды и безысходности. Праздник ажиотажа и злости, любви и ненависти, жадности и радости, в котором женщины превращаются из голодных ждущих зверьков в самодовольных сытых хищниц. Сегодня был день овцы, год волка и век змеи. Она ненавидела этот праздник. Она ненавидела все праздники. Ненавидела торговлю, ненавидела алчность и эти смешные попытки одних, обмануть других. Ей казалось, что всё это можно сделать спокойнее, красивее, нежнее… тихо и светло, без бешеных жёлто-алых плакатов, без оскаленных в улыбке ртов скороговорками, перекрикивая друг друга, зазывающих толпу купить что-то у Вили или Джона, обещая самое лучшее, только здесь, только сейчас и никогда больше. Толпа рвалась и металась от Джона к Вилли, сравнивая, и подсчитывая выгоду, пытаясь не упустить лишний цент, доллар, евро и путаясь в расчетах, бесновалась в подспудном предчувствии обмана. Страх этой массовой истерии начался у неё вчера. Её звали отметить праздник. Просто собраться, и просто выпить, и просто забыв о тяжести, неустроенности, депрессии и бесконечных встречах и расставаниях посмеяться над своими бедами между нами девочками. Среди её знакомых не было семейных. Такое было время. Не было мужчин. Были мальчики, которых нужно было охмурить, окрутить и обмануть, потому что всё равно всё это, в конце концов, было временным и не настоящим. Время большой железной землечерпалки, лужёной глотки, гонок за скидками и большой победы недружественного локтя. Хватай всё что можешь и прямо сейчас, чтобы не упустить, успеть и отхватить себе чуть больше чем у соседа.

Она не хотела идти, тщетно хватаясь за мужа, приехавшего навестить дочерей, ей хотелось придумать дело, хотелось, чтобы он сказал ей: - Всё! Никуда не пойдёшь! Дома бардак, куча дел, а ты собралась непонятно куда. Нечего тебе там делать, - и она бы радостно кинулась мыть посуду и драить полы. Но он не понимал этого. Он старался дать ей свободу, в которой так отчаянно нуждался сам. Это было грустно. Потому что у неё была свобода, которую хотел он. А у него - подчинённость её желаниям, которой так не хватало ей. Всё что нужно было, это всего лишь однажды не позволить ей выбирать. И они бы поменялись. Свобода бы досталась ему. А радость и покой безответственности ей. Но он не понимал этого. И не знал, чего она ждёт от него, вот уже второй час, повторяя: я не хочу никуда идти. Он отдал ей ответственность за всех, и она тяготила её.

- Да Тань, я выезжаю. Да, уже сажусь в машину и через 10 минут буду у тебя, - ненависть стиснула ей горло, и мокрый комок застрял посредине дыхания. Она набрала номер, вдохнула, и привычный крик освободил её горло. Воздух свободно входил и выходил из её лёгких. Она кричала:
- Серёжа, если всё будет так, то мне этого совершенно не надо. Я устала от этого. Я так не хочу. Ты вот скажи, бываешь ли ты хоть когда-нибудь доволен? У тебя вечно кислая мина. Твоё вселенское горе замучило всех. Ты приезжаешь и начинаешь умирать. Я не хочу умирать, я итак умираю, каждый день одна, я не хочу умирать ещё и с тобой. Я хочу жить. Радоваться, смеяться, прыгать, бегать! Жиииить! Понимаешь, жить! - слова вылетали как стая разъярённых ос.
- Но ты, же всегда орёшь, - ответила трубка тихим грустным голосом, давая ей вдохнуть.
- Я ору, когда у меня больше нет сил, я не была такой, я хочу, чтобы, когда я вернусь, тебя в моём доме больше не было - последние жалящие твари устремились за остальным роем. Но запал уже прошёл, и злость улеглась вместе с восстановившимся дыханием. Ей было жаль его, нежного и робкого, тихого и напуганного жизнью и неспособностью в ней существовать.
- А когда ты вернёшься? – тихо спросила трубка.
- Хорошо, Серёжа, я передумала, я не знаю, когда я вернусь – нежность и сострадание перелились через край, а на том конце провода, измученный маленький мальчик улыбнулся от радости, потому что его наконец-то перестали ругать, и он задорно ответил:
- Вот ты так всегда, вечно не знаешь, чего ты хочешь.
- Я знаю, только тебе это не по силам, - сказала она.
- Да, я не умею идти по головам.
- Есть два способа и для этого. Тот, который знаешь ты и ещё талант. Но и для этого тоже нужна сила… духа и воли.
- Похоже, да, - вздохнули в трубке.
- Ладно, пока, я тебе потом позвоню.

Потом она не позвонила. Потом она напилась. Шампанское отогнало беды, вернуло смех, и иллюзию радости. А коньяк как всегда всё испортил. И она потерялась во времени и пространстве. Холодный ветер, морозное чёрное небо со звёздами и летящие навстречу колкие звёзды-снежинки. Ком мерзости застрявшей в душе лопнул, дав облегчение и вернув в пространство, рядом с розовым унитазом с седушкой в мелкий розовый цветочек. Она улыбнулась цветам и нажала кнопку, чтобы умыть их и свою душу… и снова потерялась в пространстве.

Они смеялись. Китти, сидя у ванны, намыливала ей руки, шею и щёки клубничной пеной, а потом с головой поливала её прохладной водой из душа. Они смеялись. Китти улыбалась и снова намыливала её.
- Наконец, то я заполучила тебя, - и хищность кошки заиграла искорками в глазах Китти. Одна из Киттиных кошек вспрыгнула на розовую крышку унитаза и с укоризной посмотрела на них. А ей было хорошо. Она чувствовала себя клубничным пирожным с взбитыми сливками и розовой вишенкой сверху, соблазнительным вкусным и желанным. И мир опять потерялся.

Телефон звякнул и затих. Через час звякнул ещё раз. Она считала. Считала поздравительные смс-ки, даже не открывая их. Это не от него. Он ещё спит. А потом он просыпается злой, как тысяча чертей, и ещё два часа борется с собой, возвращая в свой внутренний мир красоту, краски и добро. Он почему-то решил, что зло в человеке это плохо и что ему нужно победить в себе всё зло, и в других, и в ней. Он любил побеждать. Она улыбнулась. Потому что ей нравилось злить его по утрам. Нравилось дразнить Ланцелота и смотреть какой сильный и красивый Дракон живёт в нём. Его внутренняя тёмная сила завораживала её, и светлая сила, которая боролась с тёмной тоже, и красота его противоречий и взрывов. Он напоминал ей грозу. Бешеную, непредсказуемую, свежую, очищающую и бесконечно живую. Он был похож на планету гроз, вулканов и бурь, где после грозы улыбались чистому бездонно голубому небу умытые леса, сверкали белыми шапками успокоенные вулканы и блестел миллиардом бликов огромный золотой океан. Он был стихией… - то мрачной и молчаливой, то ликующей и искрящейся, то тревожной и пугающей, то задорной и бесшабашной. Но он никогда не был слабым.

Телефон запел, требуя ответа.
- Когда ты придёшь, - тихо и озабочено спросила трубка.
- Я не готова и не одета.
- Где ты находишься географически, в каком районе города – спросило чуть уловимое беспокойство, - я могу заехать за тобой часа через два, когда всё сделаю.
- Хорошо, Серёжа, я у Ленки, - потянулась она довольной кошкой и перестала его мучить, - где же мне ещё быть?
- Я позвоню снизу, когда приеду, - обрадовалась трубка.

Она вышла из подъезда и увидела, как он комкает и прячет в багажник, серую обёрточную бумагу от цветов, чуть задержалась, чтобы он не заметил её раньше времени, выпрямилась, улыбнулась и пошла к машине. Он улыбался ей, глядя на неё. Мытый, красивый, всё сделавший и всё успевший взрослый и необычайно нежный ребёнок. Она остановилась у дверцы, краем глаза заметив на заднем сидении зелёно- морковную свалку, поймала его глаза и отдала им всю благодарность, на которую была способна. Он радостно засветился и открыл дверцу.
Он говорил, говорил и говорил не переставая, о планах, жилье, детях, школах, ипотеках, банках, работах, зарплатах. Она не слушала его, потому что слышала всё это уже миллион раз. Он выдохся и замолчал.
- Только ничего не укради и никого не убей, - улыбнулась она и поцеловала его в щёку. Он успокоился, подставил ей другую щёку, взял свой компьютер с заднего сидения и пошёл к поезду.
- Не забудь купить батарейки в брелок сигнализации, - обернулся он.
- Да, Серёжа, я помню, – ответила ему улыбка Банши. Он отвернулся и побежал по перрону.

Грязный снег, вокзал, машины, люди, грязное низкое небо и серый набухший от воды снег в воздухе, тяжёлыми и холодными шлепками падал на землю и тут же смешивался с бурым мерзким месивом под ногами. Сквозь грязное стекло машины, мимо неё проплывало в черно-белой замедленной съёмке несчастливое лицо сорокалетней красивой ухоженной женщины в норковой шубе. В руках у неё был необыкновенный букет тюльпанов, яркий и необычайно живой в своей глубокой нежности и силе, зелёного и пепельнорозового. В такого же оттенка розовой ткани скреплявшей букет, сверкали капли розовых жемчужин. И она остановила время, оставила всё чёрно-белое, вокзал, женщину в норке, снег, бегущего довольного мальчика, там в другом измерении, другом времени и другой жизни, забрала тюльпаны и полетела на маленьком серебристом звездолёте компании PEUGEOT модели 206, с бортовым номером 721-ый ВЕК, на встречу грозе, вулканам и бурям. Туда, где её ждал сильный опасный и красочный мир, с тиграми и грозами, птицами и цветами, рыбами и чащами, морем и солнцем, ветром и звёздами, искрящий и переливающийся, так пугающий и так манящий, сильный и огромный живой мир.

- У меня опять не хватило терпения ждать до 24, да и есть ли уже смысл терпеть дальше, - запросил посадку серебристый звездолёт, делая круг над закатным ультрамариново-рыжим пожаром моря.

- Разве вы получили не то, что заказывали? – всплыла в её голове ленивая телепатическая усмешка огромного сильного ленивого и терпеливого зверя. Единственного живого существа, безраздельно владеющего и правящего этим, далёким, бесконечным и прекрасным миром, который полыхал перед ней всеми красками утопающего в океане солнца.

- Спасибо, - крышка кабины со стуком ударилась о серебристый бок. Улыбнувшись небу, женщина устало откинулась на сидении, с облегчением вдохнула густой, тихий, надёжный и спокойный… ЕГО воздух, …и закрыла глаза.