Глава II
«Новогоднее торжество»

Утро двадцать девятого числа декабря напоминало детскую сказку. Деревья были покрыты морозным сиреневым инеем. Все тропки, ведущие к особняку, были завалены снегом, как, собственно, и всё вокруг. Шёл мелкий, приятный снежок, но между тем, неистово весело светило солнце, кое, несмотря на любые условия, приносит лишь оттенок радости в нашу до удивления контрастную жизнь.

Джеймс Таул проснулся в пол одиннадцатого утра. Легкий солнечный луч, прошед свободный от штор отрезок окна, врезался в стену недалеко от головы графа. Снегирь уселся на подоконнике и что-то весело чирикал. Именно это чириканье и разбудило Таула. Он не без труда раскрыл слипшиеся глаза и тяжело вздохнул. Какое-то удивительное настроение сразу вонзилось в душу графа. Настроение праздника, чувство предстоящего торжества и начала совершенно новой жизни, в которой Джеймс Таул находил немыслимую прелесть для своей души. Он медленно попытался подняться, усевшись, тем самым, на кровати и узрев свою комнату в полном цвете наставшего утра. Фрак лежал на кресле, туфли неаккуратно валялись на ковре, стол украшала полупустая бутылка от вина и порозовевший бокал. Сам же граф, яко неуважающий себя простолюдин, нашёл себя полностью одетым, а постель не расправленной. Голова его болела и была словно ватной. В общем, его состояние нисколько не сходилось с погодой, царившей за окном.

Таул немыслимо разозлился на самого себя. «Неужели я позволил себе так опуститься! Как я мог выпить почти целую бутылку без особой причины!» Мучимый этим недоразумением, граф поднялся и, превозмогая головную боль, позвал Хэнкстона. Тот явился весьма скоро и услужливо спросил, что желает граф. Таул велел ему подготовить ванну, а после прибраться в его комнате и, конечно, убрать подальше от глаз эту «чёртову бутыль». Измятый и сонный, Джеймс Таул направился в гостиную, где уже распоряжалась по поводу завтрака его супруга Элин. Она, конечно, была одета и ухожена. Увидев мужа, Элин прервала свой разговор с кухаркой, дабы приветствовать его добрым утром. Таул ответил ей тем же и устало присел на стул, слушая, что молвит супруга.

- Значит, ты поняла насчёт завтрака? Хорошо. На обед, запоминай, сделай свиные отбивные с гречкой, тефтели, суп-пюре и что-нибудь на десерт… Что-бы ты хотел, Джеймс?

- …Пудинг… а вообще, мне всё-равно, - равнодушно и со вздохом ответил граф, прикрывая рот рукою.

- Значит, на десерт – пудинг, - продолжала графиня с увлечением. – Только смотри, не пересыпь пожалуйста сахара, как в прошлый раз. Нехорошо получилось. Добавь поболее корицы и маку, а тефтели, кстати, не забудь поперчить. Сколько у нас там осталось муки?

- Полтора мешка, - отвечала кухарка, со всем вниманием слушая госпожу.

- Так вот, надо будет съездить в Йорк, купить десять мешков муки и ещё всего, чего не хватает. Значит, муки пользуй в меру, не перебольщай. В общем, ты меня поняла?

- Да, графиня. Сделаю всё так, как изволили.

- Отлично. Теперь же можешь идти.

- Погодите! – вдруг воскликнул Таул, обращаясь к кухарке.

- К вашим услугам, сэр.

- Как там справляются повара? Они поспеют всё приготовить к празднику?

- Конечно, сэр. Сегодня они уже приступят к долгим рецептам. Уверяю вас, сэр, всё будет готово в срок.

- Надеюсь. Благодарю. Ступайте, – и кухарка поспешно покинула гостиную.

Элин со вздохом посмотрела на супруга, оглядывая то ли с удивлением, то ли с неразумением его помятый и осунувшийся костюм.

- Ты спал, не раздеваясь? – спросила она с тем манером, с каким всегда молвила про свою несчастную судьбу и странного мужа, будучи среди общетсва прекрасных подруг.

- Как видишь…, - ответил Таул неохотливо, и опять прикрыл рот, зевая.

- Что же тебе помешало? Сон одалел раньше, чем ты успел опомниться?

- Подобного больше не повторится. Я зарёкся.

- Ты зарекался уже много и много раз Джеймс. Пора бы выполнить хоть что-либо из своих обещаний.

- И что же например?

- Что? Летом ты обещал свозить меня в Лондон, - Элин не была недовольна; она просто играла своё недовольство, ибо это приносило ей некое наслаждение.

- В Лондон? Ну ты же знаешь, что это было невозможно из-за моих дел. Неужели ты не помнишь, сколько бумаг мне пришлось переписать, чтобы хоть как-то держать фабрику…

- И твоя фабрика всё-равно рухнула! – воскликнула Элин с видимым напором на слово «твоя». – Уже тогда ты понимал, что всё безнадёжно, однако сидел, пестрел этими бумажками и наивно надеялся, будто святой дух поможет тебе. А как я хотела выехать в Лондон, к матери! Как я просила тебя об этом! Но ты был сух, тебе было наплевать на меня, как, собственно, и всегда! А как хорошо мы могли бы провести последние дни лета, когда некоторая доля финансов ещё была у нас в кармане. Матушка Мэри была бы рада, а теперь никто не знает, когда мы вообще сможем отдохнуть. Теперь, когда мы с каждым месяцем нищаем! Ты думал, что будет дальше? Или тебе на всё наплевать, кроме твоих глупых книг?

- С чего ты так нервничаешь? – нахмурив брови, проговорил Таул, глядя в глаза графини. – Я же тебе говорил, что заключу выгодную сделку. Не с Аркрайтом, так с Джонсоном! Я пригласил много тех, кто сможет быть нам полезен!

- Но не многим будем полезны мы с тобой, - отрезала, словно ножом, Элин, и двинулась в сторону

большого, орехового цвета бюро.

С нижней полочки она достала некий конверт и поднесла его Джеймсу, кинув на стол.

- Что это? – спросил он.

- Аркрайт. Угадай, что он пишет…

- Письмо пришло утром?…

- Да, когда ты спал. Я не стала ждать, вскрыла и прочитала всё от самого начала до самого конца. Вернее, читать там было, собственно, и нечего. Аркрайт отказывается ехать! У него, мол, своё торжество на носу, а чужие, подобные нам, слишком назойливы, только и напрашиваются на его карманы! Вот! Вот, как теперь к нам относятся! Как к отродью! Как к нищете! О, боже, за что? За что мне всё это?…, - и Элин, внезапно раскрасневшись, закрыла лицо руками и, скрывая слёзы, ушла наверх.

Продолжение следует…
/Martin Klaud/