Часть I.
Глава I.
«Фатальная подпись»

- Ну, раз мы всё решили, то извольте поставить здесь свою подпись, граф.

- Да, как разумеется, мистер Бринкс, - ответил граф, истошно глядя на свежий лист бумаги, который так учтиво лежал перед ним.

Это было его всё. Небольшая фабрика, которая досталась ему от отца, теперь должна была оказаться в чужих руках. Как же это случилось? Неужели дела шли так плохо, что молодому графу пришлось залезть в долги, перспектива отдать которые, ему никоим образом не светила. Почему это произошло именно с ним? Тупица Ванхельд, например, держит сразу несколько фабрик, хоть это будет и громко сказано, ибо на самом деле во всех его делах по-настоящему сведущ его хмурый советник. Но всё-таки! Дела у этого Ванхельда идут просто прекрасно, он не испытывает дискомфорта от убытков и недостач, хотя, если бы не имел своего советника, то в один раз всё развалил бы. «Мне это всё решительно не нравится!» - недовольно подумал граф, обмакнув перо в стеклянную баночку ртутного цвета чернил. «Отец бы никогда не допустил того, что допустил я».

Перо в руке графа аккуратно прошлось по бумаге, оставив на ней изящный чёрный след, означавший имя графа – английского дворянина Джеймса Таула, только что значительно обнищавшего и претерпевшего нечто, похожее на банкротство. Он ещё сам не совсем понимал, что продажа фабрики обозначает для него потерю наследства и обрекает его на совсем скромное, по сравнению с другими дворянами, существование.

Теперь вся прибыль складывалась у него из налогов, собираемых с крестьян, которых, честно говоря, было у него тоже не весьма много. Два небольших села по 40 мужчин в каждом – не 1000 подданных налогоплательщиков. Граф Таул теперь становился предметом насмешек в светском обществе Йоркшира. Его жена, молодая графиня Элин Таул, отныне постоянно негодовала по той причине, что она не может явиться на бал, ибо ей несказанно стыдно за своё нынешнее положение супруги обедневшего графа. Обычаем в доме Таулов стали принципиальные скандалы, постоянные споры графа и графини. Это несомненно на обстановку в семье. Детей у них не было, а при новом раскладе не могло быть совершенно. Мать графа умерла ещё два года назад, почти сразу после женитьбы своего сына, которому было тогда, не много не мало, двадцать восемь лет, а сейчас исполнялось тридцать. Элин была на пять лет младше его и имела совершенно непонятный характер, временами совершенно меняющийся. Джеймсу порой казалось, что она надевает маски, ибо в зависимости от той или иной ситуации она вела себя по-разному. Тем не менее, Джеймс любил её и не мог представить иной женщины, коя могла бы оказаться на месте Элин.

То был декабрь 1801 года, когда граф Таул подписал заявление о продаже своей прядильной фабрики в окрестностях «N» в пользу достопочтенного мистера Картрайта. Благодаря этой продаже, граф оплатил с лишком все свои долги и решил бросить всякую предпринимательскую деятельность, занявшись исключительно проблемами своего имения и земли. Пока же была зима, Джеймс Таул проводил время практически впустую. Он нигде не мог найти себе дела, ибо практически не имел твёрдых увлечений. Его основное время занимало чтение всего, что попадётся под руку, будь то Вальтер Скотт или Фред Сидни. Однако со временем Джеймс стал улавливать в чтении некоторое увлечение и наслаждение, которое беспрестанно радовало его, как только он садился в кресло и брал в руки очередную книгу. Порой, сидя вечером у камина, он начинал глубоко рассуждать о том, как он жил раньше и правильно ли это было. Он понимал, что его прошлая жизнь была как-то суха. Постоянные деловые встречи, разговоры о деньгах, покупки, продажи, зарплаты рабочим, ни одного из которых граф Таул даже не знал в лицо. Вся жизнь графа вертелась исключительно вокруг денег; они то прибывали к нему, потом уходили куда-то, то исчезали из рук, то вносились в банки и вновь изымались из них. Его супругу Элин тоже волновали в основном деньги. Она постоянно интересовалась доходами Джеймса Таула, корила его, когда он проигрывал какую-нибудь сумму в бостон, пыталась навязать своё мнение, но, к счастью, графу хватало настойчивости останавливать её на подобных попытках. Но что действительно начало смущать Таула, так это то, что он не знал себя, плохо разбирался в своих мыслях, ничем не оправдывал своих поступков и был крайне сух и невосприимчив к окружающей его жизни. Она будто не волновала его, являлась чем-то посторонним и туманным, словно это была не его жизнь.

С теперешних же пор граф стал кое-что понимать, ибо у него появилась возможность свободно размышлять обо всём на свете, не занимая себя иными заботами. Графиня не разделяла его позиции. Она постоянно повторяла ему, что им необходимо выбираться из бездоходной ямы, заняться делами, повысить налоги и предпринять хоть что-либо, что бы как-нибудь повысило их доходы и положение в обществе. Но граф Таул будто не слышал её. Он преспокойно прогуливался по своим обедневшим владениям, по вечерам сидел у камина, пил горячий кофе и, глядя на огонь, напряжённо думал, пытаясь познать себя и разграничить понятия богатства и смысла жизни. Эти мысли, несмотря на их сложность, доставляли Джеймсу Таулу некое особливое наслаждение, не совместимое ни с чем другим, что ощущал он ранее. Прежние понятия становились для него по-детски наивными и недалёкими. Он ощущал постепенный прилив сил, прилив некой мудрости, осознание которой помогало ему во многом по-своему разобраться.

Новый, 1802 год, граф решил встретить особо, ибо подразумевал под этим начало своей новой жизни. Джеймс Таул отверг всякие противные доводы своей супруги и выделил из своего небогатого состояния хорошую часть денег, дабы устроить поистине невероятный праздник. Из Йорка он заказал музыкантов и поваров, первые из которых должны были составить замечательный оркестр, вторые же – накрыть замечательный и вкусный стол. Собственнолично граф Таул подписал приглашения многим своим знакомым и друзьям, с которыми хотел вновь увидеться и поговорить о своих новых взглядах на жизнь, о политике и о многом другом, что предстояло обсудить. Также он объяснил супруге, что все эти вложения не пойдут прахом, что он, якобы, подпишет какое-то выгодное для своей стороны соглашение, по которому их финансовое положение резко повысится. Лишь на таких основаниях Элин согласилась присутствовать на празднике, ибо ранее грозила Джеймсу тем, что не вынесет позора в обществе, а потому уедет к матери в Мидлсбро. Но, к счастью, всё шло как по маслу. К двадцатому числу декабря в имение Таулов были завезены необходимые продукты, среди которых были и деликатесы. Двадцать пятого явились наёмные слуги и начали приводить в порядок дом. Двадцать шестого на нескольких экипажах приехал оркестр из Йорка, а также повара, занявшиеся готовкой сразу на следующий день. Граф распорядился так, чтобы всем приехавшим хватило места. Дворовые привели в красивый вид окрестности усадьбы и починили мостовую для карет гостей.

Уже двадцать восьмого числа всё казалось готовым к празднику, однако именно в этот день один случай заставил Джеймса Таула несколько огорчиться.

Через час после обеда, когда граф проводил время в гостиной вместе со своей супругой Элин, обсуждая грядущие события, к нему явился дворецкий с письмом в руках.

- Граф, - произнёс он с участием. – Вам письмо от сэра Мейнкольта. Извольте…
Дворецкий протянул письмо в руки Таула и неспешно удалился.

- Мейнкольт? – переспросила Элин. – Ты его приглашал?

Граф ничего на это не ответил. Он углубился в кресло, распечатал письмо, положив конверт на столик, и внимательно стал читать написанное.

Вот, что сообщил сэр Мейнкольт, близкий друг графа Таула, которого, среди прочих, он пригласил к себе на праздник.

«Глубокоуважаемый мой друг и товарищ, Джеймс! Я очень благодарю тебя за столь соблазнительное приглашение, которое ты изволил мне прислать. Я поистине рад за тебя, искренне сопереживая за твои недавние финансовые неудачи и радуясь тому, что для тебя ещё не всё потеряно. Однако не буду долго терзать тебя своим ответом и скажу сразу. К сожалению, я не имею возможности посетить тебя в сей славный и значимый для нас всех праздник, ибо уже согласился явиться на празднования в усадьбу мистера Картрайта вместе со своей семьёй. Я знаю, что мой отказ будет тебе неприятен, но, увы, ничего не могу поделать. Уповаю лишь на то, что ты поймёшь меня, ведь ничего плохого я под своим отказом не подразумеваю. Мне часто приходилось в последнее время слышать, что многие, имена которых я называть не буду, посмеиваются над тобой, мой друг. Это, конечно, очень неприятно, и я, если нахожусь рядом, стараюсь пресекать подобные разговоры. Недавно имел случай слышать от сэра Меллора, что ты, друг мой, серьёзно проигрался в карты, да и вообще вёл слишком разгульную жизнь, в результате чего, собственно, и пришлось продать фабрику. Но я не верю ни единому его слову, ибо ты, мой дорогой друг, не мог сего сделать хотя бы по своей натуре. Сэр Меллор наверно не знал, что ты не играешь в карты на большие суммы, да и вообще редко когда выходишь в свет. Но, тем не менее, говорить подобное с его стороны очень и очень подло…».
В конце письма Мейнкольт немного рассказал про себя, про свою дочурку, которой в январе исполняется пять лет. Написал, что она уже учится читать, и что это у неё неплохо получатся. Кроме того, Мейнкольт вспомнил и осудил политику России, которая в октябре заключила мир с Наполеоном, наверняка, тем самым, предав Англию и пустив все отношения с ней под откос.

«Это открытое предательство!» - писал он, - «Александр тоже против нас! Так кажется, что весь мир против нас! Наши товары не покупают почти нигде в Европе, даже если им самим их не хватает. Ладно бы эта чёртова Франция была одна, так теперь она давит на соседей. Наполеон сотрудничает с католической церковью, спокойно общается с Папой, а сам-то сущий дьявол, так и кажется. Что хочешь говори, мой друг, а мне совсем он не нравится. Будто чувствую, что у него что-то есть на уме, что-то есть! А вот что? Это ещё предстоит нам увидеть…».

За то время, как граф Таул молча читал письмо, его супруга куда-то удалилась, на что он не обратил никакого внимания. Сейчас же, отложив письмо в сторону, граф осмотрелся по сторонам, будто бы пытаясь вернуться в настоящий мир, который на время помутнел, когда он читал писание своего друга. Но всё же слова Мейнкольта всё ещё летали в его голове и невольно тем самым волновали сосредоточенное сознание.

Таулу было, конечно, очень обидно, во-первых, то, что Мейнкольт не сможет к нему приехать. До этого граф не мог просто представить, чтобы его друг отсутствовал на празднике, который намеревался быть самым важным событием в его жизни. Сам не зная почему, но начало нового года казалось Джеймсу Таулу именно таким. Во-вторых, из письма Таул убедился, что в обществе действительно его не жалуют, придумывая всяческие сплетни в его адрес. Хоть это и не было для него новостью, но неприятный осадок остался на душе у графа. Особенно взбесило его известие о Меллоре, открыто распространяющим сии сплетни. «Есть ли совесть у этого человека?» - разгорячённо думал Таул, смотря в пол. – «Кто позволил ему клеветать на меня?!» Чувство злобы медленно, но верно расширялось в графе, как воздушный шар. Он начинал терять доверие к людям, и даже сам Мейнкольт казался ему простодушным лжецом, ибо Таул подумал, что друг его отказался явиться не потому, что уже имел приглашение от Картрайта, а потому, что считал для себя презрительным общение с тем, кого недолюбливает свет. И это низкое, нечеловеческое отношение между людьми своего окружения стало омерзительно графу Таулу именно из-за того, что в свете цену имели лишь люди с состоянием. Если ты богат, мы будет уважать тебя; если обеднел – пошёл, пожалуйста, прочь. Письмо Мейнкольта испортило Джеймсу Таулу весь день.

Вечером граф ещё раз перечитывал письмо и нашёл его ещё более неприятным, чем днём, а потому не стал сохранять его у себя в ящике наряду с прочими письмами. Будучи в своём кабинете, Таул поднялся, подошёл к камину и с желчью бросил листы исписанной бумаги в огонь. Он долго смотрел, как бумага превратилась в пепел, но ждал до того самого момента, когда и пепел обратился ни во что, казнимый острым красным пламенем. Лишь после этого ему стало хоть сколько-нибудь легче.

За ужином Джеймс Таул был на удивление очень разговорчив и красноречив. Он заговаривал свою супругу о том, как замечательно пройдёт праздник, как будет много гостей, которым уж точно всё понравится. Элин слушала его с улыбкой. Она действительно была рада, подразумевая под этим, что от Мейнкольта пришли хорошие вести, благодаря которым граф так весел и открыт. На самом же деле граф этим самым только пытался себя утешить. Сожжение письма несколько оттолкнуло Таула от плохих мыслей. Он набрался оптимизма и сейчас исчерпывающе его изобличал, прежде всего, перед самим собой.

- Я повелел музыкантам играть Моцарта, - молвил он, болтая перед собой в бокале тёмно-красное вино. – И никаких современников! Только классику. Считаю, что в такой день необходимо, чтобы во всём присутствовала нотка изящности, которой прежде мы не уделяли внимания.

- Как же так, Джеймс? – возразила Элин. – Ты собираешься войти в новую жизнь, а, следовательно, желательно бы, дабы всё было новым, даже музыка. Сейчас, кстати, очень популярны французские сонаты и этюды…

- Нет, только ничего французского, Элин! Они наши враги, иль ты забыла?
- Что ж, может и у врагов можно чему-нибудь научиться. Музыка, ведь она не виновата. Да и вообще, искусство, оно не должно иметь границ.

- Искусство? – Джеймс Таул немного промолчал, откусив кусок жареной телятины в кляре и как следует прожевав его. – Да, оно – достояние всех нас, однако же существуют и принципы! Если бы не было принципов, мы бы сейчас жили в тесной крестьянской хибаре и кушали бы овсяную похлебку. Я, конечно, не брезгую, но всё же… Французы ведут себя сейчас крайне дерзко. Якобинцев, которые на своих плечах возводили республику, гоняют плетьми. Консерватизм ныне стал не в моде, и что мне совсем не нравится, так это то, что заграничные идеи переселяются в головы наших молодых людей.

Элин засмеялась. Граф с оттенком наигранного недоумения взглянул на неё.

- … Эх, Джеймс! Дорогой, ведь ты и сам не отличаешься консерватизмом. Сам, как любой другой молодой человек, впитываешь в себя эти идеи, читаешь. Я постоянно вижу тебя с книгами то Лебрёна, то «De la litt…» совершенно непонятной мне нравомученицы де Сталль, то Арно. А сам-то говоришь, якобы ты консерватор. А что насчёт принципов, то у каждого человека свои принципы, если уж на то пошло.

- Да,… ты права, уж признаю это. – Сейчас граф Таул хотел, однако, возразить нечто насчёт французов, но внезапно остановился на полуслове.

Дело было в том, что он поймал себя на озаряющей мысли о том, что на самом деле он ничего плохого никогда не думал и не думает по поводу Франции. Он никогда не считал её особым врагом, да и вообще мало когда задумывался о политических делах. Тем самым его собственные слова, которые он доказывал буквально автоматически, не имели на самом деле над ним убеждения. А, следовательно, эти слова были пусты. Эта мысль поразила графа. Оказывается, будто в него заложили убеждение о том, что французы плохи, и всю их сторону покрывает тёмная сторона. Это было не его личное мнение, это было мнение светских масс, мнение правительства и уполномоченных либералов. И что же тогда получается? Джеймс Таул оказался запутан своими новыми мыслями и до конца ужина практически ничего больше не говорил, даже не слушая свою супругу.

Когда слуги убрали со стола, граф поднялся и отправился наверх, в свою комнату, пожелав Элин спокойной ночи. Оказавшись внутри, он приоткрыл окно и, облокотившись на подоконник, выглянул наружу. Лицо его оказалось объято декабрьским холодом и ветром. Он смотрел на уходящие вдаль обезлиственные деревья, проследил за дворовым, который закрыл ворота ограды и потушил горящий с вечера фонарь.

И вновь мысли о самообмане вдруг вернулись к Таулу. Он вспомнил письмо Мейнкольта и его навязчивые речи о предательстве Франции. Он вспомнил, как летом был в Лондоне, как во всяческих деловых встречах разговор невольно касался политики и осуждения действий Франции. Это словесное, а главное везде распространённое и, якобы, правильное, противоборство красноречиво говорило о том, что мнения, распространённые в обществе, несомненно, поддерживались всеми, кто хотел быть уважаемым и всегда компетентным членом какого-либо светского кружка. Независимо оттого, правильно ли было то, что поддерживалось всеми или совершенно предвзято – то должно было признаваться непогрешимой истиной. Тем самым, порой бывало практически невозможно догадаться, что есть правда, а что – беспрепятственно и активно распространяемый в обществе обман. Всё, угодное правительству и королю, вуалировалось под правду. Кто осмеливался перечить этой «правде» или лишался всякого уважения, или, в худшем случае, вообще шёл под суд. «Но почему же никто не подозревает, что его окружает неправда и ложь?» - не понимал граф Таул, и всё более страшился своих мыслей, одновременно убеждаясь в их возможной правоте. Что больше всего удивляло Таула, так это то, что мнение его самого было ранее подобно мнению общественности, причём сам он не вполне задумывался над собственным мнением. Так как же это получается? Значит, не раздумывая над тем, кто для него Франция – друг или враг, он смеет утверждать одно из положений?! Получается, что это положение ему невольно внушено? Да, так и получается! Значит, не имея собственного мнения, он говорит мнение общественное, причём, не взвешивая в уме ни то, ни другое.

Джеймс Таул отошёл от окна, ибо ему вдруг стало холодно. Граф оттряхнул со своего чёрного фрака крупицы налетевшего снега и, походив немного по комнате, вдруг остановился и кликнул дворецкого. Совсем скоро, буквально секунд за пять, в двери показался высокий рыжий мужчина с высоким лбом, прямым носом, уставшими серыми глазами и чисто выбритым подбородком. Он был в серой рубашке и расстёгнутой кожаной жилетке, имевшей несколько помятый и вполне не новый вид.

- Хэнкстон, разведи, пожалуйста, камин и принеси мне бутылку вина, - произнёс граф, смотря на «Семью Строуд» работы Хогарта, находившуюся повешенной на стене сразу напротив от кровати Таула.

- Может закрыть окно, сэр? Вам не холодно? – мягким басом переспросил Хэнкстон, недоверчиво глядя на развивающуюся от ветра красно-оранжевую штору.

- Нет, спасибо, Хэнкстон. Сделай только то, что я сказал.

- Конечно, сэр…

И дворецкий скрылся за дверью, наверняка, отправившись в погреб за вином.
Между тем граф продолжил ходить по тёмной комнате и думать, не изволив даже зажечь свечу, чтобы тёмно-жёлтый свет разлился по комнате ровным, едва дёргающимся, полотном. Таула начали брать сомнения насчёт всего, чем он раньше жил. Он начал потрошить в своём уме все вспоминающиеся события и все прежние мысли, с которыми, как ни странно, он преспокойно и даже относительно счастливо жил. Поняв, что сам он следовал мнению света, граф убеждался в своей тогдашней неполноценности и глупости, кои руководили им до сих пор. Он даже начал сомневаться насчёт своих истинных чувств, подозревая в деяниях своих совершенную фальшивость и порой даже лицемерность. Былая дружба его стала казаться немыслимо размытой, деловые отношения – пристрастными и вынужденными, взгляд на мир – пустым и наивным. И под сомнение стала даже его любовь к Элин…

Граф одёрнулся и оглянулся на раскрывшуюся дверь.

- Можно, сэр? – это был Хэнкстон, держащий на подносе бутылку «1780-го» и хрустальный голландский бокал.

Таул позволил ему зайти и приняться за розжиг камина. Дворецкий учтиво поставил поднос на стол, взял из кармана огниво, присел подле каменного изваяния и открыл черную решётку, за которой виднелись куски древесины, осыпанной чёрно-белым пеплом и сажей.

Граф тем временем присел в кресло и взялся за вино, наблюдая пустым взглядом берестяного цвета обёртку с выставленной датой заготовления. У него было много вопросов, много разночтений, об которых, однако, он ни с кем не мог переговорить.

- Хэнкстон, как ты думаешь…, - вдруг начал Таул независимо сам от себя, и внезапно замолчал.

Дворецкий, работавший над разведением огня, обернулся, намереваясь слушать.

- Нет, ничего особенного… Ты продолжай, продолжай. Я просто хотел спросить у тебя один очень интересующий меня момент. – Хэнкстон обернулся назад к огню, продолжив выбивать искры огнивом. – Каким я был раньше? Злым? Добрым? Несправедливым или благородным? А? Только скажи честно, друг мой, не криви душой.

Дворецкий наконец высек пламя, которое подхватило кусочки коры и начало медленно поедть их. Он обернулся к Таулу, с удивлением и непониманием, выражавшимся в его сонных серых глазах.

- Как же… Вы всегда были честным и благородным господином, сэр. Я искренне уважаю вас и имею удовольствие каждодневно видеться с вами, сэр. Если вы имеете ввиду жалование, сэр, то я доволен им, мне вполне хватает его, сэр. Не думайте…

- Ну, Хэнкстон! Буть добр, скажи наконец мне правду! Будь уверен, я ничего тебе за это не сделаю, и даже наоборот… я…, я повышу тебе гонорар, если ты мне скажешь всё, как есть!

Дворецкий смущённо смотрел в пол, держа в руках чёрное огниво. Он, видимо, не знал, как и быть, невольно робея перед графом. Хэнкстон всегда был скромен, несмотря на то, что при таком господине, как Джеймс Таул, он мог бы вести себя более, чем открыто.

- Я не лгу вам, сэр. У меня вроду в помине не было лжецов, и я вам говорю чистую правду, сэр.

Таул недовольно вздохнул, вручил в руки Хэнкстона вино и велел налить ему бокал. Сам же он всё никак не мог понять, почему ему хочется найти в себе плохие стороны. Лесть дворецкого, она конечно была приятна и в то же время совершенно досадна для желающего обнаружить в себе черноту графа. Он непроизвольно наблюдал за тем, как Хэнкстон откупоривал бутыль и изящно наливал тёмно-красную жидкость в пречистейший бокал. Вино изливалось тонкой струйкой из горла бутылки, некоторое время падало в воздухе и сливалось в бокал по тонким хрустальным стенкам, завиваясь в секундном водовороте. И всё былое изящество, былое двольство и богатство будто вновь поминалось в сией картине. Шикарные балы, тонкие жесты, двусмысленные слова и вездесущее вино, наполняющее богатую жизнь разгулом, праздностью и, так или иначе, совершенной бесмысленностью, которая, однако, не воспринималась всерьёз. И подобной жизнью жил некогда и сам Джеймс Таул. Что ж, разве мог он что-либо изменить, если ничего иного он не знал и не ведал, если богатство досталось ему по наследству, а окружающий свет и общество принимались им, как естественность бытия. Но теперь… в нём что-то изменилось. Граф Таул лишился части богатства, стал ниже в глазах многих и, практически совсем одинокий, стал кое о чём задумываться. И, право, мысли эти были поистине странными, ибо опровергали все былые его взгляды на мир. Всё рушилось, всё менялось, наступал новый этап жизни, результаты которого граф не мог себе даже представить, так как осознавал, что перемены эти станут, никак не иначе, а коренными.

Хэнкстон подал графу бокал, придерживая его обеими руками.

- Благодарю, - ответил на это Таул и почти тут же пригубил вина.

Дворецкий собрался уходить, но Джеймс остановил его.

- Ты так и не признался мне, Хэнкстон. Скажи, я враг тебе?

- Никак нет, господин! Как вы могли так подумать?! – с недоумением и опасением воскликнул он.

- Мог! И у меня есть на то основания, ибо ты не сказал мне правды. Ты так и не признался, кто я таков. И тем самым, ты сделал мне неуважение.

- Ну, сэр, я же хотел…

- … Ты не хотел осуждать меня, я понимаю. Но я не заставляю тебя оскорблять меня, я прошу сказать правду!

Но Хэнкстон молчал. Он не смотрел Таулу в глаза, он смотрел в пол и открыто боялся, выражая на лице откровенную маску волнения и непонимания то, что происходит. И граф всё понял. Хэнкстону нельзя было говорить правду. Неписанные законы заставляли его или говорить всё в угоду графу, или же просто молчать. Этот закон, казалось, был внушён ему ещё предками, жил в крови и передавался по наследству. Ибо, если что случится не так, если уважаемый граф разозлится на своего дворецкого и выгонет его вон из дома, то как же он, Хэнкстон, будет жить дальше? Как он будет кормить себя, свою жену и детей, которые только по великому благоволению Таула живут в одной из пристроек к особняку, кушают с вельможеской кухни и учат младших сыновей в приходской школе за счёт средств Джеймса Таула. Если Хэнкстон совершит или скажет что-то не то, его жизнь может перевернуться и, тем самым, совершенно исказиться. Поэтому графу не следовало допрашивать своего верного слугу и помошника, дабы не просто не смущать его, но и не создавать лишних проблем, связанных с непониманием друг друга.

Джеймс Таул велел Хэнкстону идти к себе и ложиться спать. Дворецкий немного замялся на месте, однако всё же двинулся к двери. Но его вновь остановило что-то.

- Не желаете ли закрыть окно, сэр? Вам бы не следовало простудиться накануне праздника, - предложил он, остановившись лицом к сидящему в кресле графу.

- Не беспокойся. Я закрою его сам. Можешь быть свободным, только не забудь затворить двери в холле. Завтраком пусть распорядится Элин. Я устал. Мне всё надоело. Прошу оставить меня наедине.

- Как пожелаете, граф, - и Хэнкстон незаметно скрылся из виду, покинув комнату Таула.

Граф остался наедине и ещё долго смотрел на огонь, наливая себе в бокал вино, пока бутылка не опустела на четверть. В комнате стало невообразимо холодно. Во дворе поднялся буйный ветер, снег влетал через окно, оседая и тая на шторах. Очень поздно, около полуночи, Джеймс Таул поднялся из кресла и, шатаясь, сумел кое-как прикрыть окно. Он был немыслимо пьян, ни о чём не думал. Лишь смутные образы, чьи-то голоса и незримое движение витало в его голове. Граф неуклюже расстегнул фрак, сбосил его на спинку кресла, скинул на пол туфли и, не раздеваясь более, улёгся на чистой перине в позе мертвеца.

Сон очень быстро объял его.

Ночь поглотила старый особняк, и лишь луна своим светом оставляла нежные блики на белезно-невинном снегу.

/Martin Klaud/